Статьи

Cтатусы жизненные со смыслом для настроения.

Военно-морские силы США всегда были важным компонентом американской страте­гической мощи, а директивы военно-морской стратегии с ее ставкой на контроль за Мировым океаном долгое время доминировали в общей военно-политической стра­тегии США. Можно сказать большее: американские ВМС с их крупными линейными кораблями и авианос­цами и представляли собой до появления ядерного ору­жия стратегические силы США. Именно с помощью во­енно-морского флота в качестве главной силы Соеди­ненные Штаты решали задачи борьбы против Японии во второй мировой войне, с помощью ВМС осуществля­ли операции по высадке в Северной Африке, Италии и Нормандии.

 

Появление после второй мировой войны ядерного оружия, в качестве основного средства доставки кото­рого была избрана бомбардировочная авиация, а не ко­рабли военно-морского флота, привело на какое-то вре­мя к падению роли и особенно престижа ВМС в общем комплексе вооруженных сил США. Такое положение сохранялось до середины 50-х годов. Разработка атом­ного двигателя для надводных и подводных судов, со­здание баллистических ракет, запускаемых из-под воды, и целый ряд других успехов в кораблестроении и воен­но-морских вооружениях (включая палубную авиацию) вновь подняли роль и значение ВМС в осуществлении задач американской стратегии, ликвидировали их ущем­ленное положение. Важную роль, особенно в 70-е годы, сыграли и политические факторы. Главными среди них были изменения в соотношении сил между США и СССР, ухудшение американских военных позиций в ми­ре в связи с поражением в Индокитае и ликвидацией ряда американских военных баз в Азии, Африке, на Ближнем Востоке, усиление зависимости страны от им­порта нефти и ряд других факторов. С 1972 г. ВМС США выходят на первое место среди трех видов воору­женных сил по размерам получаемых бюджетных ас­сигнований, а военно-морская стратегия приобретает все более важное значение в военном планировании США.

В конце 50-х — начале 60-х годов в США была раз­работана концепция специальной контрповстанческой (контринсургентской) войны, которую американское ру­ководство рассматривало как наиболее благоприятную форму борьбы против революционных, национально-ос­вободительных движений в условиях, когда изменения в соотношении сил на мировой арене и развитие движе­ния неприсоединения привели Вашингтон к выводу о не­обходимости борьбы с такого рода движениями на уров­не превентивных и малозаметных локальных операций.

Доктрина контрповстанческой войны основывалась на убеждении американских политических лидеров и теоретиков в том, что революционные брожения и вос­стания являются в основном движениями, инспирируе­мыми извне и не имеющими, как правило, широкой на­родной базы. Поэтому считалось, что, если Соединен­ным Штатам удастся противопоставить революционным силам (действующим на уровне полувоенных-полуполитических операций) специальные контрповстанческие силы, использующие сходные методы, по в прямо про­тивоположных целях, то они смогут подавлять револю­ционные движения в зародыше, тем самым стабилизи­руя, так сказать, без большого шума прозападный, про­американский статус-кво в зоне национально-освободи­тельного движения.

Тактика контринсургенции вошла органической со­ставной частью в американскую стратегию «гибкого реа­гирования», став тем вариантом использования воору­женных сил, который должен был применяться в ходе сверхмалых специальных войн. Первым полигоном для тактики контринсургенции оказалась Латинская Амери­ка. Это произошло в силу целого ряда факторов, глав­ным из которых было желание правящих кругов США не допустить распространения кубинского примера на другие страны региона. «После кубинской революции,— отмечал Первый секретарь ЦК Компартии Уругвая Род­ней Арисменди, — империализм янки стремится преду­предить развитие революционного процесса, его агрес­сивные действия маскируются превентивной контррево­люцией» .

С момента создания военного блока НАТО в 1949 г. американский правящий класс рассматривал его в первую очередь как главный механизм американского контроля над политикой западноевропейских государств, хотя официально, этот военный альянс предназначался для «коллективной самообороны».

По мере того как Западная Европа, ликвидируя послевоенную разруху, приобретала собственные возмож­ности обратного воздействия на политику США, слабе­ли многие другие — помимо военного — рычаги амери­канского влияния. В этих условиях военная организа­ция НАТО приобретает с каждым годом все большую ценность для Вашингтона как, по сути дела, единствен­ный оставшийся к настоящему времени в распоряжении США эффективный рычаг воздействия на западноевро­пейскую политику.

Для сохранения альянса в качестве действенного ин­струмента американского влияния необходимо, как это открыл для себя Вашингтон, чтобы США продолжали оставаться в глазах правящих кругов западноевропей­ских государств «гарантом» их «свободы и независимо­сти». А для этого в свою очередь нужна вечно присут­ствующая «советская военная угроза». Блок, созданный на платформе антисоветизма, не может существовать без постоянной антисоветской «смазки». И хотя за три с лишним десятилетия непрерывных американских спе­куляций на «советской угрозе» этот блок в значитель­ной мере потерял свою эффективность, тем не менее, сейчас в особенности, возможность влияния США на западноевропейские дела прямо пропорциональна сте­пени правдоподобности — с точки зрения правящих классов западноевропейских государств — этой угрозы. Именно поэтому даже в период пика советско-аме­риканской разрядки Вашингтон не переставал запугивать западноевропейских лидеров — в ходе заседании НАТО и его комитетов — угрозой «агрессивных, советских намерений в Европе».

Новое на сайте